Подушка своими руками из галстуков своими руками

  ИТАР-ТАСС  

 Фото ИТАР-ТАСС
В руках у Чулпан Хаматовой даже барабанные палочки становятся волшебными 

  Роман Должанский. Судьба барабанщицы. "Голая пионерка" в "Современнике" (Коммерсант, 04.03.2005).

Григорий Заславский. Сталинские щепки. «Голая пионерка» на Другой сцене театра «Современник» (НГ).

Олег Зинцов. Без галстука. "Современник" выпустил "Голую пионерку" (Ведомости, 04.03.2005).

Александр Соколянский. Неправда ваша будет. Чулпан Хаматова сыграла «святую блудницу» на Другой сцене «Современника» (Время новостей, 04.03.2005).

Глеб Ситковский. Мэри едет в небеса. В "Современнике" поставили "Голую пионерку" (Газета, 03.03.2005).

Алена Карась. Широкастр в слезах. В "Современнике" сыграли "Голую пионерку" (РГ, 04.03.2005).

Ольга Егошина. Святая с барабаном. Голую пионерку «Современник» одел в гимнастерку и трико (Новые известия, 03.03.2005).

Артур Соломонов. "Царство им небесное, верным ленинцам". В "Современнике" поставили "Голую пионерку" (Известия, 03.03.2005).

Дина Годер. Валькирия с пионерским галстуком. Кирилл Серебренников представил спектакль «Голая пионерка» – «музыкально-батальную мистерию со стратегическими ночными полетами абсолютно голой пионерки!» (газета.ru, 04.03.2005).

Марина Зайонц. Будь готова! "Голая пионерка" Михаила Кононова на Другой сцене театра "Современник" вызовет бурные споры, но это не помешает ей стать одним из самых заметных явлений театрального сезона (Итоги, 08.03.2005).

Елена Ямпольская. Так победили... "Голая пионерка". Театр "Современник", Другая сцена. Постановка Кирилла Серебренникова по роману Михаила Кононова (Русский курьер, 10.03.2005).

Ирина Алпатова. Налет валькирии. "Голая пионерка" Михаила Кононова в Современнике (Культура, 17.03.2005).

Голая пионерка. Современник. Пресса о спектакле

Коммерсант, 4 марта 2005 года

"Голая пионерка" в "Современнике"

На новой, Другой сцене театра "Современник" вчера сыграли премьеру спектакля Кирилла Серебренникова "Голая пионерка" по одноименному роману Михаила Кононова. Третий и последний в этом сезоне спектакль режиссера, по мнению РОМАНА ДОЛЖАНСКОГО, образовал с другими двумя, поставленными в МХТ, трилогию о советских мифах.

Отвечая на вопросы интервьюеров об исполнительнице главной роли в своем спектакле Чулпан Хаматовой, Кирилл Серебренников повторял одно и то же: она национальное достояние. После премьеры остается признать данное режиссером определение исчерпывающим. Хотя и хочется прибавить описания подробностей игры госпожи Хаматовой. Написать про то, как необъяснимо электризует она все сценическое пространство своей нервной энергией, как сплавляет упрямство и беззащитность, наивность и истовую веру своей героини, советской пионерки Маши Мухиной, ушедшей на фронт и ставшей безотказной полковой шлюхой. Как меняется в зависимости от содержания сцены ее пластика и фигура, как набухают мешочки под сузившимися глазами и расправляются потом блестками неподдельных слез, как пружинится ее тело в военных приключениях и расслабляется потом в цирковом полете. Кажется, само это необыкновенное существо подсказывает режиссеру замечательные мизансцены – вроде той, когда отчаянный бросок к борту грузовика, увозящего на фронт парней, превращается в балетную поддержку.

Кстати, само назначение Чулпан Хаматовой на роль Мухи должно было бы подсказать наиболее возбужденным борцам против "очернения" славной военной истории (а они, естественно, уже клубятся вокруг премьеры), что даже формального повода для истерики предоставлено не будет. Госпожа Хаматова не из тех актрис, которых разумно использовать для показа бьющей наотмашь правды жизни в неприглядных формах самой жизни. Правда, роман Михаила Кононова, а вслед с ним и спектакль начинается так, как сотни произведений о войне: девочка приехала к бабушке на лето 41-го, тут напали немцы, все смешалось, и попала она на фронт. Но затем автор превращает героиню в окопную давалку, свято верящую в то, что таким образом она помогает одолеть врага, чтобы потом, сведя ее с ума от увиденного на войне и лишив жизни, действительно превратить в святую, в заступницу, ведущую за собой войска.

Мысль Михаила Кононова понятна: чем грязнее и страшнее военная реальность, тем пронзительнее освобождение от нее и очищение. Кирилл Серебренников, однако, вообще уводит спектакль от реальности и помещает действие "Голой пионерки" в вымышленное пространство советских мифов, олицетворением и воплощением которых служит кинофильм "Цирк" и светлый образ Любови Орловой. События постановки разворачиваются почти что как в сказке, начиная от появления перед красным бархатным занавесом летучей мыши и заканчивая уходом героини в свет, в открывшиеся напротив цирковой ложи церковные врата. Цирк и церковь – сросшиеся спинами воплощения земного культа, поворачивающегося к людям то одной, то другой своей стороной. В "Голую пионерку", названную музыкально-батальной мистерией, то и дело вплетается живая духовная музыка, но самым точным и емким звучание ее становится тогда, когда на возвышенные звуки кладут "Песню о Родине" Дунаевского – что мы другой такой страны не знаем, где так вольно дышит человек.

Нужно хорошо знать роман, чтобы в акробатических кувырканиях с барабаном угадать сцены животного секса на передовой. Не запретностью темы бьет наотмашь спектакль Кирилла Серебренникова, а откровением лучших сцен. Как эпизод расстрела генералом Зуковым (сами подставьте в начало фамилии соседнюю букву) солдат, побывавших в окружении: выстроенные в шеренгу десятки пар армейских сапог, в нескольких из них стоят обреченные рядовые, а легендарный генерал появляется в густо-красной шинели с войлочной маской товарища Сталина на голове и, не произнеся ни слова, несет соотечественникам смерть – ее знаком становится освобождение от военной обуви. Или любовная сцена, в которой Муха летает на цирковой лонже, ее солдат стоит на земле, а соединяет-разъединяет зажатая руками подушка. Или превращение гадкой и жестокой медсестры в немецкую валькирию, распевающую песенку Марики Рекк из культового нацистского фильма "Девушка моей мечты". Как говорится, пламенный привет от нашего фашизма их фашизму.

Спектаклю еще предстоит подтянуться по ритму, особенно во второй части. Возможно, сгладятся очевидные изъяны инсценировки, написанной режиссером вместе с драматургом Ксенией Драгунской. Сейчас существеннее обратить внимание на то, что три спектакля, поставленные Кириллом Серебренниковым в содружестве с художником Николаем Симоновым в этом сезоне, сложились в интересную трилогию о разных проявлениях советского мифа. Нечасто бывает в последнее время, чтобы режиссеры выстраивали темы, связывали одни свои спектакли с другими. А господин Серебренников буквально "прошил" столичный театральный год лейтмотивом из трех песен: "Прощайте, скалистые горы!" в спектакле "Изображая жертву", "Беловежская пуща" в недавнем "Лесе" и вот теперь "Песня о Родине". Размышлять следует о всех трех спектаклях сразу, и смотреть их хорошо бы подряд, один за другим. Особенно теперь, когда две мхатовские постановки заключила мистерия о нашем общем аде, так долго прикидывавшемся раем и для многих таковым остающимся. Но пока эта тема для режиссера, скорее всего, исчерпана. "Господа Головлевы" с Евгением Мироновым в главной роли, которые Кирилл Серебренников уже начал репетировать в МХТ имени Чехова, наверняка будут о чем-то другом.

НГ

Григорий Заславский

«Голая пионерка» на Другой сцене театра «Современник»

«Голая пионерка» – спектакль о войне, но нигде – ни на афише, ни в программке – вы не найдете слов посвящения его грядущему юбилею Победы. Может быть, потому, что война в нём – не такая, «как надо». В ней нет, например, неприятеля. Трагедия войны вся происходит среди своих, в рядах советской армии, всё – и победы, и поражения, и окружение, и насилие, и топот, и копоть, и жизнь, и смерть, и даже фашизм – как крайняя степень насилия, - всё, от начала и до конца даётся в изложении и в исполнении советских солдат. Немцы появляются лишь однажды (и это явление вполне можно было бы исключить, большой необходимости в нем лично я не заметил), и те – не страшные, кабареточные, поющие что-то такое мирное, а из военного на них – только подобие формы (костюмы – Евгении Панфиловой).

«Голая пионерка» – сочинение Кирилла Серебренникова и Ксении Драгунской по одноименному роману Михаила Кононова. Сочинение вольное, какие-то имена и герои «потеряли» свои имена или потерялись вовсе в процессе переложения, но не читавший не почувствует себя уязвленным. Всё понятно, всё, как говорится, на русском языке (кроме того, что – на немецком, впрочем, тоже понятном, поскольку в программке имеется перевод).

Спектакль Серебренникова, как впрочем, и роман Кононова, – не только о войне, хотя большая часть спектакля проходит в разговорах о фронте, а герои – в военной форме. Он – об эпохе.

Серебренников «открывает» эпоху через звуки. Спектакль начинается с пионерского гимна и пионерских разговоров внутри какой-то пещеры, где молодые штурманы будущей бури воспитывают в себе смелость и выдержку, а также – постигают основы коллективизма в сообществе летучих мышей. Капли далеких сталактитов и шорох летучих мышей, «реконструируемый» встряхиванием спичечных коробков, - первые позывные сильных, смелых и ловких 30-х. Голоса актеров – подстать затее: громкие, прямолинейные, без извивов. Голоса и – лица, открытые, доверчивые, откликающиеся на позывные эпохи, будь то кинокартина «Цирк» с Любовью Орловой («Теперь понимаешь?» – «Теперь понимаешь!») или знакомые каждому понятия – классового врага или коллективизма. Пожалуй, никогда еще Серебренников так открыто не доверялся какому-то одному актеру, выразителю его мыслей и чаяний, не был так открыт в актере. В данном случае – в актрисе, Чулпан Хаматовой, играющей заглавную героиню. Игру которой можно и интересно описывать по минутам, в мгновенных вспышках и переменах так и не взрослеющей детской, скорее, мальчишеской, чем девчоночьей эмоции.

Серебренников – из тех, кого принято называть людьми думающими, но в спектаклях он – не мыслитель. Вернее назвать его чувствителем. Обонянием, осязанием, слухом, на вкус и цвет он пробует, «проверяет» предметы и слова, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, пытаясь кожей и всеми остальными органами чувств почувствовать те «холодно» и «горячо», и боль, и радость прошедшего времени. Великого и ужасного. 

Чудо происходит. Трудно сказать, радостное ли.

Возникают и преображаются какие-то страшные, пугающие и узнаваемые метафоры: зубной порошок, которым учитель немецкого Вальтер Иванович чистит свои парусиновые штиблеты, а позже та же зубная щетка, вставленная в зубы, «дымит» порошком, как кремлевская трубка. Предметы у Серебренникова и его постоянного соавтора, художника Николая Симонова, - многофункциональны и полистиличны: простыня – это экран, который тянут из стороны в стороны, ловя лица героев «Цирка». А когда наступает война, домодельный экран рвут на портянки. Доска мигом превращается в борт машины, на которой уезжают на фронт деревенские. Пар в солдатской бане «складывается» из папиросного дыма, а разгоняют его мокрыми пионерскими галстуками, которые сцену-доругую спустя станут метафорами насильственной смерти: одного за другим вышедших из окружения будет расстреливать свой же отец-командир, Первый.

Эта сцена – одна из сильнейших: когда генерал в красной шинели подходит – радость загорается в глазах бойца. Первый прикладывает палец к голове и радость сменяется удивлением, мягкий тычок и ординарец споро стаскивает с солдата сапоги и поворачивает голову набок, укладывая ее на красный треугольник пионерской материи. Генерал выполняет боевую задачу сосредоточенно и молча, при этом орет, надрываясь, его «волшебный» помощник.

Лукич (Николай Пильников) молится «голой пионерке», бойцу Мухиной, заместо иконы: мол, за неимением гербовой. Так и во всем остальном – приходится быть находчивым: во избежании голого натурализма, доступное тело Мухиной преследуют барабанные палочки и барабанная дробь. При этом резинка от трусов, о которой беспокоится и плачется Муха, протягивается во всю длину сцены, из конца в конец. Сперва Муху заставляют прыгать через эту резинку, потом - буквально распинают на ней. А потом она взлетает над сценой, как циркачка, и проходит по резинке, как настоящий канатоходец.

Как весна разбивает лед, так и война вспарывает привычную жизнь, буравит ее, открывая вид в какие-то древние, мифологические бездны, где приходится следовать  т е м  законам, петь древние заклинания и исполнять старинные обряды. Эти обряды и песнопения в спектакле – на каждом, как говорится, шагу, даже оптимистическая песня Дунаевского про «страну мою родную», в которой много лесов, полей и рек, превращается в древний обрядовый плач или молитву.

- Был бы бог, войны бы не было! – говорит Муха.

- Плохо ты Его знаешь… - откликается Лукич. 

Белые гимнастерки, красные галстуки, красная шинель Первого… Не ирония, скорее, гиперреализм, который позволяют себе художник по костюмам Евгения Панфилова и сценограф Николай Симонов. Гиперреализм на грани соц-арта. Но искренность Чулпан Хаматовой, которая играет трепетную пионерку Муху беззаветно преданной делу партии и советской Родины, не допускает иронической усмешки, естественной при рассмотрении соцартовских опусов Комара и Меламеда. В спектакле Серебренникова всё, конечно, на грани и тем не менее – всерьез (и надолго – два с половиной часа без антракта!).

И отношение к войне как к чему-то серьезному. «Голая пионерка» - высказывание не только по форме (в чем Серебренников – мастер на все руки), но и по существу. В этом смысле - подобное первой его постановке в Москве, наделавшей тогда так много шума, - «Пластилину». Высказывание о времени и о себе. О мальчиках иных веков. Не плачущих о времени большевиков, как надеялся поэт, но связанных с этим временем, наверное, больше, чем хотелось бы.

Ведомости, 4 марта 2005 года

Олег Зинцов

"Современник" выпустил "Голую пионерку"

Лучшее в спектакле “Голая пионерка” — это, собственно, пионерка одетая. Чулпан Хаматова в роли 14-летней фронтовой шлюхи Мухиной Марии — загляденье. Ради этой Мухи стоило спектакль ставить и стоит его смотреть. Вне зависимости от прочих художественных поражений и побед, которые в премьере “Современника” не так-то просто отличить.

Роман Михаила Кононова “Голая пионерка” никто не решался 12 лет печатать: шутка ли — порнография! детская! на войне! Если б думские радетели нравственности слыхали не об одном Владимире Сорокине, то-то было бы шуму! Но депутаты утратили бдительность — и вот нам новый спектакль к 60-летию Победы. На Другой (недавно открытой) сцене “Современника”. В постановке флагмана новой режиссуры Кирилла Серебренникова, для которого роман Кононова, казалось бы, самый благодатный материал. Сюжетные искры высекаются тут из сварки совершенно разнородных вещей: ирония и пафос, грех и святость стыкуются напрямую — и в этом-то грубом шве все дело. А в этом деле Серебренников знает толк — на сходном приеме почти всегда построена его режиссура, состоящая сплошь из лобовых столкновений, организованных с разной степенью успеха.

Роман “Голая пионерка” только на первый взгляд скандал: легко увидеть, что Кононов соединяет советский миф с христианским, извлекает пионеров-героев из архивов советской пропаганды, чтобы перевести в пантеон великомучеников. Порнографический анекдот про пионерку-пулеметчицу, которая сексуально обслуживает офицерский состав (“Всегда готова!”), мутирует в романе в натуральное житие. Муха — святая, дающая утешение перед смертью. Старик-однополчанин молится на нее как на Богородицу. Но задействована и пародийно сниженная германская мифология: Муха еще и валькирия. Во сне она вылетает на стратегические задания по приказу генерала Зукова, который наяву на ее глазах расстрелял вышедших из окружения красноармейцев. В конечном счете выходит, что в маленькой Мухе сконцентрирован весь ужас Великой Отечественной войны: лети и смотри!

Пионеры как часть советского мифа, разумеется, были в свое время отыграны соц-артом, но роман Кононова все-таки не соц-арт. Его задача — не демонтаж мифа с помощью иронии, а проращивание сквозь этот миф других смыслов, не столько даже христианских, сколько просто гуманистических, тех, которыми занята вся традиционная военная проза.

Серебренников все это, несомненно, понимает, но пользуется все равно соц-артовской отмычкой — так эффектней. В его спектакле есть и кадры из “Цирка” Александрова с Любовью Орловой, и пародия на Марику Рёкк (все это, кстати, подробно откомментировано в отличном буклете). Старик (Владислав Пильников), что молится на Муху, подозрительно похож на Солженицына. Генерал Зуков (Владислав Ветров) в алой шинели и гипсовой маске как будто сошел с картин все тех же классиков соц-арта. Музыкальный лейтмотив — “Широка страна моя родная”, положенная то на народный, то на церковный распев (композитор — Александр Маноцков). Короче, опознавательные знаки расставлены густо.

В ассортименте также монтаж аттракционов — в прямом смысле слова, с полетами на лонжах и жонглированием кольцами, которые тут же превращаются в нимбы: ловко, ничего не скажешь. Но хлеще всего главный элемент сценографии (художник — Николай Симонов): поставленный вертикально дощатый пол с огромной щелью посредине — а из нее сияние исходит. В эту светоносную вагину и уходит в финале великомученица Муха, надев сапоги носками назад. Сделано, конечно, находчиво и доходчиво: не метафора, а прямо наглядное пособие. Но рождение трагедии из духа советского цирка как-то все равно не получается, а выходит нечто среднее между соц-артом и лубочным житием.

И это, между прочим, вдвое увеличивает ценность работы Чулпан Хаматовой, умудрившейся ни разу не сфальшивить, изображая Мухину невинность, Мухину глупость и даже делая из Мухи икону. Она не юродивая, как в романе, а просто среди этого эффектно обустроенного балагана играет что-то и в самом деле честное пионерское.

  Виктор Сенцов  

Фото Виктора Сенцова

Время новостей, 4 марта 2005 года

Александр Соколянский

Чулпан Хаматова сыграла «святую блудницу» на Другой сцене «Современника»

«Голую пионерку» Михаила Кононова, вышедшую в 2001 году, я не захотел читать, придя в ужас от рекламного анонса: «Скандальная повесть Кононова - стилизованный монолог полковой путаны, повествующей о своей военно-сексуальной жизни, о победах и трудностях. Михаил Кононов наследует Набокову. Его "Голая пионерка" свободна от парфюмерных архаизмов "Лолиты"- и потому следует признать эту повесть шагом вперед в деле развития русской прозы». Я не стал читать Кононова, даже узнав, что режиссер Кирилл Серебренников хочет «Голую пионерку» поставить и драматург Ксения Драгунская уже кроит из романа пьесу. Это оказалось упущением. Было бы интересно узнать, прозаику или драматургу мы обязаны монологом героини, Маши Мухиной (она же - Муха), обиженной на своих боевых товарищей; они хорошие, но ведь наваливаются, не разбудив, срывают трусы: «А тут резинок для трусов не напасешься, хоть и трофейные, битте-дритте, иммер-элеган, но тоже, видать, у гансов не решен вопрос по упрочнению трусовых резинок, чтобы каждое утро концы обратно не связывать, как чудачке контуженой». Это никакая не стилизация, это муляж. От парфюмерии Набокова, если уж говорить на этом языке, вправду сделан большой шаг в сторону сортирных дезодорантов.

Я позволяю себе не стесняться в выражениях, поскольку знаю: никакие газетные статьи не повредят успеху спектакля. Публика, для которой он поставлен, будет на него ломиться, а она весьма многочисленна. В любви к этой публике, ядро которой составляют обеспеченные и неначитанные люди, Кирилл Серебренников признался давно, беседуя с Полиной Богдановой («Современная драматургия», 2002, №1): «Что сейчас за публика?/.../ Она не знает, чем кончится "Укрощение строптивой" и "Женитьба". Я раньше думал, что это ужас! А теперь я думаю, что это счастье. Люди, которые пришли, не обладают глубиной». При этом Серебренников говорит, что молодежь сейчас взрослее и богаче опытом, чем инфантильное поколение родителей, прячущееся от жизни за книжными полками. В этом нет ничего нового: «дети» всегда считали, что разбираются в жизни лучше, чем «отцы». Странно лишь, что одаренный режиссер, которому перевалило за тридцать, продолжает настаивать на юношеских глупостях. Выскажу догадку: Кирилл Серебренников ужасно тяготится пробелами в своем образовании и не чувствует возможности их заполнить. Стыдясь самого себя, он обязан все время повторять: необразованность - это хорошо. «То, что уходит интеллигенция, - это выражение мирового процесса», и т.д. Успокойтесь: никто никуда не уходит. И положите, пожалуйста, на место то, что вы взяли без спросу.

Прежде всего фронтовой быт, о котором вы ничего не знаете и знать не хотите. Затем - историю СССР и, главное, советскую систему обработки мозгов, сложность и многогранность которой вам лень понять. Все, что касается христианства, вам вообще не следует трогать: вы обязательно что-нибудь испортите, как испортили церковные распевы, наложив на них слова советских песен. «Святая блудница» - не то, что вы думаете.

Считая себя человеком постсоветской цивилизации, режиссер не способен признать за реалиями «Голой пионерки» права на подлинность существования. Он видит перед собою лишь свалку обесцененных, отживших эмблем, ныне пригодных лишь для игривого манипулирования. Актеры в его спектакле становятся носителями узнаваемых примет, не более. Вот «сельский парень» (Андрей Аверьянов), вот патетически пьяный «комиссар» (Владислав Ветров), вот «старый солдат» (Владислав Пильников) - назовите десять самых тривиальных характеристик, и девять из них, ручаюсь, придутся впору. Что у сельского парня на голове? - кепка! А во рту? - «беломорина»! А какой голос у комиссара? - хриплый! А кто распознал в офицерской давалке (рядовыми Маша Мухина все-таки брезговала) самую что ни на есть настоящую святую? - старый солдат!

Возможно, в прозе Кононова персонажи отчасти выглядели живыми - иначе не стал бы хвалить «Голую пионерку» Андрей Немзер (ВН, 30.03.2001). Серебренников с помощью Драгунской развоплотил их окончательно. Характер сводится к двум-трем назойливо утрируемым чертам. А то и вовсе отбрасывается.

Необходимо подчеркнуть: Серебренников весьма изобретателен в том, что касается режиссерских ходов. Он умеет быть эффектным. Ознаменовать начало войны тем, что с колосников на сцену (узкий прямоугольник, зрители с двух сторон) сбрасывается множество солдатских сапог - причем падают они не как попало, а сразу становятся в две шеренги - это впечатляет. Снарядить Чулпан Хаматову пионерским барабаном и сделать этот барабан символом общедоступного влагалища - тоже нехило. Придумать яркий выход, красивый уход, чудесный полет (несколько раз в «Голой пионерке» над сценой летает героиня Хаматовой и еще однажды - немецкая валькирия, она же кинозвезда Марика Рёкк, она же актриса Ульяна Лаптева) - сколько угодно. Выдумка у режиссера острая, богатая. Как говорят, хорошая голова, да дураку досталась.

Впрочем, это не совсем про Серебренникова: он далеко не дурак, но человек самовлюбленный и очень хочет оставаться «антибуржуазным режиссером для буржуазной публики». При этом «буржуазность» и «зажиточность» для него являются почти синонимами, а это неверно, и скоро Серебренников почувствует разницу на собственной шкуре. Я надеюсь, что он от этого только выиграет.

В «Голой пионерке» история про девчонку, пробравшуюся на фронт и по идейным соображениям исполняющую обязанности шлюхи (в финале ее, как нетрудно догадаться, расстреливают), чересчур прихотлива. Очень много заигрываний: с соцреализмом, с православием, с историей литературы от протопопа Аввакума до Джойса. Игривость не украшает, а портит сюжет: так, по крайней мере, дело обстоит со спектаклем. Тем не менее смотреть «Голую пионерку» стоит из-за Чулпан Хаматовой, играющей главную роль в новой и необычной актерской технике. Актриса превосходно понимает, что в коктейле, вокруг нее намешанном, составляющие уничтожают друг друга, что все излагаемое - аляповатая туфта. И телом, и голосом она владеет превосходно, так что этот «мир понарошку» она принимает как данность и играет в технике показа: вот так моя Муха глядит на людей, отдает салют, кричит от боли - и тут вдруг боль оказывается настоящей. Она цепляет за сердце и требует пережить ее всерьез. Хаматова больше не замечает игривой исковерканности, царящей вокруг, она принимается за хорошую, тяжелую душевную работу. Таких минут в спектакле на сегодня - не более пяти; вряд ли их когда-нибудь будет более десяти, но из-за них спектакль стоит смотреть.

Я думаю, что сегодня Чулпан Хаматовой следовало бы играть не «Голую пионерку», а «Антигону» Софокла. Только вот где? Ни на Главной, ни на Другой сцене «Современника» это не получится, а искать Третью сцену - сущая авантюра. Впрочем, надо будет - найдется.

   

В спектакле Кирилла Серебренникова пионерка Маша Мухина окажется заступницей павших воинов 

Газета, 3 марта 2005 года

Глеб Ситковский

В "Современнике" поставили "Голую пионерку"

Более выигрышное с маркетинговой точки зрения название, чем «Голая пионерка», как ни старайся, не выдумаешь - ни для романа, ни для спектакля. «Современник», недавно открывший экспериментальную Другую сцену, может заранее праздновать кассовую победу. Тем более что помимо названия в запасе у театра как минимум два козыря - режиссер Кирилл Серебренников и актриса Чулпан Хаматова.

У Кирилла Серебренникова третья премьера за сезон («Пионерке» предшествовали мхатовские «Лес» и «Изображая жертву»), и объективности ради нужно не сходя с места подтвердить, что новая работа режиссера не прервала его беспроигрышную серию. «Голая пионерка» - ловкий динамичный спектакль, но, рассказывая о нем своим знакомым, лично я употребил бы словосочетание «талантливая спекуляция». Надеюсь, ничего обидного режиссер в таком определении для себя не найдет. Оно свидетельствует о редком умении высмотреть (speculatio на латыни и есть высматривание) в окружающей действительности то, что яйца выеденного не стоит, а потом перепродать это с максимальной выгодой для себя, выдав за вещь дорогую и ценную. Редкое свойство. Особенно если учесть, что в большинстве случаев мы наблюдаем обратную картину: режиссер берет какой-нибудь бесценный шедевр мировой драматургии и на наших глазах низводит его стоимость до цены рваной китайской шмотки.

Роман Михаила Кононова не шедевр, это точно, хотя едва ли не каждая кононовская фраза, горделиво подбоченившись, кричит о себе читателю: «Посмотрите, как здорово я написана!». «Голая пионерка» - вещь вычурная и претенциозная, вся на понтах. Она задумана как перевертыш: начинается с оглядкой на жития советских святых (рассказы о пионерах-героях, роман о Павке Корчагине или даже «Сын полка») и помаленьку перетекает в житие святой преподобномученицы Марии. Пионерка Маша Мухина, не успевшая до войны вступить в комсомол, отправляется на фронт и становится дочерью полка, а попросту говоря - рядовой давалкой. Каждую ночь местное офицерье проверяет на прочность резинку на ее трусах, но, покорно раздвигая ноги, святая пионерка помнит о том, что служит своей советской родине.

Мифологизация советского прошлого приобрела в театре в последнее время вид модного поветрия. Если взять последние несколько сезонов, можно наметить условный агиографический пунктир, припомнив спектакль Владимира Мирзоева «Семеро святых из деревни Брюхо» по пьесе Людмилы Улицкой или даже арбузовскую «Таню» в РАМТе, где режиссер Александр Пономарев тоже увлеченно поиграл с советской мифологией. Кирилл Серебренников смотрит в ту же степь, что и коллеги, но и его житийственный спектакль не обошелся без фальши и общих мест.

В советском раю, где каждому ангелочку на шею повязан красный галстук, а роль Саваофа поручена товарищу Сталину, киномеханик каждый день крутит «Цирк» с белозубой Любовью Орловой. Пока Мэри с экрана кричит «диги-диги-ду» и грозится, что уедет в небеса, другая Мэри, по фамилии Мухина, и впрямь взмывает в небеса, вольно паря над своей советской Родиной - от Москвы до самых до окраин. Трогательный раскрасневшийся ребенок (какая все-таки хорошая актриса Чулпан Хаматова, коли ей удается передать одновременно и порочность, и невинность своей героини) должен, по замыслу, напомнить о той Марии, Плод чрева Которой благословен во веки веков. Серебренников вкладывает ей в чрево узелок с родной землицей, заставляет солдат жонглировать ангельскими нимбами и изобретает множество прочих режиссерских велосипедов (иногда в буквальном смысле: например, вместо киноаппарата у него стрекочет велосипедное колесо). Но во время спектакля цинично думаешь не о Деве Марии и не о судьбах родины, а о том, с какой выгодой в результате умелой режиссерской спекуляции можно перепродать это все, к примеру, за границей, на каком-нибудь известном театральном фестивале. Товарищ Сталин, Дева Мария, Любовь Орлова, поющая попеременно с Марикой Рёкк, - сегодня весь этот товар высоко котируется.

РГ, 4 марта 2005 года

Алена Карась

В "Современнике" сыграли "Голую пионерку"

"Голая пионерка" была написана в 1980 году, как раз в то самое время, когда рвотно выдыхали советский патриотизм, когда ничему не верили, когда начиналась слава московского концептуализма, когда Борис Гройс уехал на Запад, чтобы сочинять книги про "советский миф", а Илья Каьаков принялся строить по миру свои "коммуналки". Книжку тогда не напечатали, и когда пришло ее время (в 2001 году ее издал "Лимбус пресс"), автор, говорят, ее сильно переработал. Теперь Кирилл Серебренников превратил эту книжку про пионерку Мухину Марию, страстного сталинского бойца, советскую Жанну д'Арк, бежавшую на фронт мстить за своего погибшего под Ржевом дружка Алешку, ставшую на фронте ППЖ и вознесшуюся в небеса, в театр.

Кирилл Серебренников, хоть и вошел в московский театральный контекст как специалист по "новой драме", но эту самую драму пытался прочитать сквозь архетипы человеческой культуры. Потому у него и ангелы бродят, и Господь Бог по сцене на велосипеде ездит (это герой Владислава Пильникова - Осип Плотников, точно Иосиф Плотник, охраняет свою бедовую девочку Марию). Серебренников, не стесняясь, заимствует из арсенала большой театральной традиции, в которой - и вертепный театр, и Джордже Стреллер с Анатолием Васильевым, и радикальный Борис Юхананов. Насколько возможно в современном театре осуществить опыт мистерии - ответ на этот вопрос Серебренников дает порой истово, порой спекулятивно, но это, пожалуй, главное, что его занимает сегодня. Ему, точно на рентгеновском аппарате, хочется просветить современность до ее самого древнего, исполненного религиозной тоски, костного мозга. И роман Кононова захотел он поставить именно потому, что написан он тем пылающим языком, в котором пафос соединен с издевкой, богохульство с молитвой, вера со страстью к кощунству, гиперреализм с фантастикой.

Недавно довелось мне увидеть фильм молодого Ильи Хржановского "Четыре", в котором действуют сходные художественные импульсы: в нем истории современных людей рассказаны тем же пылающим языком фантастического реализма, который пытается освоить Кирилл Серебренников в "Пионерке".

Спектакль этот дался театру с трудом (это видно по тому непростому, тяжелому ритму, в котором шел спектакль на последних, предпремьерных прогонах). Потому, в частности, что в нем речь идет о таких "трудных" материях, как советская Родина и советская идентичность. Только что Серебренников выпустил в МХТ "Лес" Островского об опустошенных людях, о поколении, лишенном какой бы то ни было идентичности. В таком контексте "Голую пионерку" можно прочитать как своеобразную антитезу, вторую часть диптиха.

На другой сцене - театра "Современник" - художник Николай Симонов выстроил помост со зрителями по обе его стороны (почти такой же, какой недавно опробовал в спектакле по лермонтовскому "Демону"). С одной стороны - белая деревянная щель-дверь, в которую незаконно, но истово протиснется в рай святая и грешная пионерка Муха, с другой - красная трибуна и экран с кадрами из фильма "Цирк", куда, дрожа от восторга, будет смотреть маленькая героиня Чулпан Хаматовой.

Внутри самого помоста из крашеных досок вдруг откроется могила, и оттуда, точно черт из вертепного театрика, вылезет мертвец - любимый Мухин учитель, немец, расстрелянный как враг народа. А она, пролетая на цирковой трапеции, точно ангел или сама Дева Мария, или эльф из знаменитого спектакля Стреллера "Буря", поцелует его прямо в мертвые губы. И споет при этом, как Любовь Орлова: "Мэри верит в чудеса".

В замечательно изданном для спектакля буклете цитируется фрагмент беседы Бориса Гройса с Ильей Кабаковым о "советском рае". О том самом "рае", в котором парадоксально переплетены советское и русское, святость и кощунство. Гройс: "Ты действительно думаешь, что есть такой феномен - советская цивилизация? " Кабаков: "Да, я в этом уверен. Кстати, сейчас она катастрофически окончилась, и надо подбирать ее обломки, чтобы сохранить их... Центральным моментом этой цивилизации является вера в действительное построение рая на Земле".

Серебренников вместе в Чулпан Хаматовой - одержимой, пылающей советской святой Мухой - собирают признаки и осколки этого рая. Избранный им жанр - мистерия с элементами рождественского вертепа и духовными стихами, "с цирковыми аттракционами и настоящей Любоффь Орловой, а также зафиксированным явлением Пресвятой Богородицы и трагическими ночными полетами абсолютно голой пионерки".

Здесь песня "Широка страна моя родная" то звучит как страшное шаманское словечко "Широкастр", которым комиссар Чебан (Максим Разуваев) ворожит, превращая бедную девочку в неистовую валькирию, то соединяется с народным духовным стихом и вместе с ним превращается в обетование неведомого рая. Того самого, в котором счастлив человек: и Родина дана ему необъятная, и леса, и реки в ней сказочные. Здесь солдатики одеты в белые гимнастерки, точно уже давно убиты. Убиты фашистами или генералом Зуковым (Владислав Ветров), вертепным Иродом в белой маске и кровавой шинели, который собственноручно каждого третьего вышедшего из окружения счастливца расстреливает для устрашения. Но стоит "святой блуднице" Мухе зайтись в истошном крике и упасть в обморок, как стыдно ему становится, и подвешивает он себе прямо под глаз огромную хрустальную "слезу".

Провожая в рай очередного своего "мужа", Муха растягивает перед ним белое полотнище, и по нему бегут тени - кадры из фильма "Цирк", и губы ее шепчут как заклинание с английским акцентом Любоффь Орловой: "Теперь понимаешь? Теперь понимаешь..."

Муха - Чулпан - превращается во сне в Чайку или в Пресвятую Богородицу, распростершую свой спасительный покров над родным Ленинградом. Так ничего и не понявшая, не изведавшая любви девочка-пионерка все же поняла что-то главное, стала воплощением любви и, претерпев нечеловеческие страдания, своим попользованным тельцем, своей заговоренной Сталиным и Зуковым душою вознеслась-таки прямо в рай, стала святой.

Дистанция разочарования, дистанция окончательной утраты этого "рая" позволила Серебренникову сочинить горький спектакль о потерянной стране, в которой признаки рая и ада перемешались так прочно, что не разобрать, где - одно, а где - другое.

  В новом спектакле Чулпан Хаматова выкладывается полностью, до донышка. (Фото ИТАР-ТАСС)  

Фото ИТАР-ТАСС
В новом спектакле Чулпан Хаматова выкладывается полностью, до донышка.

Новые известия, 3 марта 2005 года

Ольга Егошина

Голую пионерку «Современник» одел в гимнастерку и трико

Модный режиссер Кирилл Серебренников выпустил на Малой сцене «Современника» сценическую версию эпатажного романа Михаила Кононова «Голая пионерка». В главной роли красноармейца Маши Мухиной занята Чулпан Хаматова.

Главное в романе Михаила Кононова, конечно, приключения слов, их столкновение, сплетение, взрывы. Охальная книга подушка своими руками из галстуков своими руками играет состыковками нестыкующихся словесных планов: бодрая канцелярская лексика сплетается с красочной игрой эпитетов из области телесного низа, церковные молитвословия даются внахлест с матом, а лирические куски взрываются похабщиной.

Однако литературные изыски «Голой пионерки» явно волновали режиссера Кирилла Серебренникова в последнюю очередь, и поиски авторской интонации отнюдь не входили в его задачу. Охальное произведение было прочтено на скучном серьезе, гремучая смесь по консистенции приблизилась к манной каше. Матерные слова актеры «Современника» произносят застенчивым шепотом. Рассказы Маши Мухиной о сексе с товарищами по оружию сокращены до предела, а оставшийся кусок Чулпан Хаматова произносит таким тоненьким детским голоском, что чистые души наверняка решат, что приходят к ее героине красноармейцы исключительно за моральной поддержкой и бойцовским тренингом.

На абсолютно голую пионерку театр надел целомудренное черное трико. Клятая резинка от трусов превратилась в двухметровый канат, разделяющий помост сцены на две равные половины. Резинка, как ей и положено, регулярно рвется, и Маша Мухина, она же Муха, снова и снова натягивает концы. Режиссер довольно решительно и, увы, абсолютно успешно вытравляет главное в кононовском тексте – авторский юмор, ту подсветку, которая заставляла повествование двоиться и мерцать. А историю полковой «давалки» то возвышать до заоблачных высот, то опускать на грешную землю. Режиссер старательно вымарывает эпизоды, компрометирующие героиню (скажем, тот, где Муха стучит в СМЕРШ на политически плохо подкованного бойца, посоветовавшего ей не давать всем подряд).

Батальный элемент в постановке резко сужен. Война обозначена падением с высоты груды кирзовых сапог и их построением в шеренгу – привет от Эймунтаса Някрошюса. Вообще цитат в спектакле так много, что впору перечислять мастеров театра и кино, у которых режиссер не заимствует. Впрочем, цитаты всегда приведены изобретательно и по делу. Некоторая бессвязность галлюциногенного текста Кононова оборачивается на сцене хаотичностью действия. Спектакль распадается на сцены и трюки. А к концу просто уже превращается в россыпь несвязанных эпизодов, кое-как скрепленных на живую нитку церковными хорами и фольклорными распевами.

Жанр, обозначенный автором как феерия, перелицован в мистерию. А Муха в спектакле «Современника» рассматривается не то как вариант Жанны Д`Арк, не то советской святой с барабаном в руках. За два с половиной часа, которые идет спектакль, Чулпан Хаматова проводит, стоя на сцене, примерно половину времени. А половину – парит на канате, над головами зрителей и партнеров. А ее героиня летит то над Кондопогой, то над Ленинградом, то над всей-всей-всей Землей.

Одна из лучших актрис Москвы Чулпан Хаматова здесь выкладывается полностью и до донышка. Бледное, вытянутое личико с огромными глазищами, неправильная пластика подростка. Абсолютное бесстрашие актрисы, которое заставляет поверить в бесстрашие ее героини. Она выполняет рискованные акробатические номера, падая навзничь, бьется затылком о доски. Она живет на пределе сил, поразительно убедительная в каждый момент пребывания на сцене (что особенно заметно рядом с придуманной деревянной массовкой, в которую превращены остальные персонажи). Она играет – как дышит: естественная и напряженная. Парадокс существования этой актрисы в том, как часто ведут ее режиссеры к тому, чтобы хорошо сделать неправильное. И «неправильное» она делает лучше всех. В этом смысле Мухино заветное словечко «надо» знакомо Хаматовой отнюдь не понаслышке.

Используя в последние сезоны технику чередования «пристрелочных» постановок и этапных работ, Кирилл Серебренников в «Современнике» явно готовится и опробует подходы к монументальной мистерии, которую он будет ставить на сцене МХТ, – «Господа Головлевы». Впрочем, в близких к режиссеру кругах рассказывают, что в его планах стоит продолжение истории, которое соответственно будет называться: «Голая комсомолка», «Голая коммунистка», «Голая пенсионерка». И сейчас идет кастинг актрис.

Известия, 3 марта 2005 года

Артур Соломонов

В "Современнике" поставили "Голую пионерку"

Расстрел. Солдаты стоят в ряд. Между ними - сапоги, много пар: это тысячи и тысячи безымянных рядовых и офицеров, расстрелянных своими на войне. Выходит - медленно, твердой поступью - человек в красном пальто, белая маска закрывает его лицо. Это генерал, который "так любит Родину, что расстреливает своих, родных солдат". Получившего пулю кладут на землю, подложив ему под голову красный галстук. Маша Мухина (Чулпан Хаматова) подходит к мертвым и кричит: "Ну ладно тебе, мудак! Вставай, засранец! Товарищ генерал, прикажите им встать-стоять, бляха-муха!"

Когда на сцене матерная брань так же впечатляла, содержала столько, как это ни странно звучит, высоких чувств - не припомню. И не в брани, конечно, дело. В этой сцене отражена стилистика спектакля, где сплавлены любовь и распутство, православие и советская религия.

В спектакле о войне не звучат выстрелы, не рвутся снаряды. Война - это не только героизм (или трусость) солдат, не крики "За Родину!". Это расстрел своих, подвиг, предательство, чистая любовь, грязный секс (или грязная любовь, чистый секс) - словом, все разу.

Главная героиня - святая шлюха; народ верит в Бога и Ленина одновременно; песня "Широка страна моя родная" пропевается на мотив православных песнопений; слышны слова "царствие им небесное, верным ленинцам".

Маша Мухина - полковая шлюха. Через сцену протянута резинка - та, что держит ее трусы. Резинку торопливо рвут солдаты, желающие поскорей получить свое. Наутро - бой, и те, кто был в эту ночь с Мухиной, не вернутся.

Мухина считает грехом отказать мужчинам перед их последним боем. Но героиню Хаматовой не назовешь "святой блудницей". С одной стороны, Маша Мухина - растерзанная страшным временем, в котором ей выпало жить, войной и мужчинами девушка. С другой - она словно существует по ту сторону греха и святости, словно находится вдали от всего, что происходит с ее телом. Ее вера в советский рай, в товарища Сталина имеет прямое отношение к религии, и это оставляет ее незапятнанной, что бы ни происходило. И в этом смысле и сам спектакль, и игра Хаматовой по-хорошему пафосны. Спектакль построен как постепенное умерщвление Маши Мухиной. Так же когда-то был сделан Серебренниковым "Пластилин", в котором постепенно убивали подростка.

Как часто бывает у Серебренникова, все кровавые и страшные моменты он подает отстраненно. Фонтаны крови, грубое насилие - это не из его инвентаря. Вот сон Маши: проехал вокруг главной героини ее парень на велосипеде и небрежно и радостно сказал, что через несколько дней геройски погибнет. Вот присаживается героиня Хаматовой то на колени одного, то на туловище другого мужчины. Дробь барабанных палочек, быстрые, небрежные телодвижения. Вот ей, беременной, помогают устроить выкидыш. Мухина взлетает над сценой на приспособлении, которое используют в цирке для полетов под куполом. Повисает на нем, вокруг начинается страшный хоровод. Из живота ее сыплется земля.

Конечно, есть в "Голой пионерке" и прямолинейные иллюстрации текста, и "примочки", не имеющие смысла, и концертные номера. Но давно я не видел у Кирилла Серебренникова столь цельного в стилистическом отношении, ритмически выверенного спектакля. Хотя дело, конечно, не только в этом: игра Чулпан Хаматовой должна привлечь на спектакль всех, кто ждет от театра потрясений. Важно и то, что впервые в нашем театре так показывают Великую Отечественную войну, вспоминая о советском времени без ностальгии или стеба.

Желание Серебренникова зажечь все-таки, вопреки всему, "небо в алмазах" - так было в самых его сильных и трагичных спектаклях "Пластилин" и "Откровенные полароидные снимки" - здесь вполне законно определено и смыслом книги, и ходом всего спектакля. Главная героиня устала, она уходит - то ли в рай, то ли в забытье. Одно можно точно сказать - в левый угол сцены. Медленно идет она навстречу неяркому свету, носки ее сапог смотрят назад, а идет она вперед. Одним движением она освобождается от сапог, открывает створки двух дверей и уходит.

  Фото: Владимир Луповской  

Фото Владимира Луповского

газета.ru, 4 марта 2005 года

Дина Годер

Кирилл Серебренников представил спектакль «Голая пионерка» – «музыкально-батальную мистерию со стратегическими ночными полетами абсолютно голой пионерки!».

«Голую пионерку» Кирилл Серебренников поставил на Другой сцене «Современника», в маленьком зале, который планировали отдать под экспериментальные работы. До «Пионерки» здесь шла только фокинская «Шинель» с Нееловой. По нынешним временам, когда всеобщая истерия по поводу 60-летия Победы сравнима разве что с помпезными празднованиями ее 40-летия в 1985 году и «военные» спектакли театры выпускают один за другим, как к съезду, в такой момент выбор в качестве «датской» постановки «Голой пионерки» – шаг действительно резкий. Только вчера бдительные думцы спохватились, что надо бы, мол, проверить, что за порнографию по либретто Владимира Сорокина ставит в Большом Някрошюс, и тут выходит премьера по повести Михаила Кононова, где главная героиня – четырнадцатилетняя офицерская подстилка Муха, обслуживающая всех без разбору во фронтовых условиях Отечественной войны. Того и гляди скрутят, как организаторов выставки «Осторожно, религия», теперь – за надругательство над святыми чувствами ветеранов.

 

 

 

 

 

 

 

 

Фото Владимира Луповского

На деле тревожиться о чувствах даже самых впечатлительных ветеранов на спектакле не стоит, таким он получился целомудренным и безопасным. Куда стыдливее других постановок Серебренникова.
У книги Кононова был длиннющий витиевато-зазывный подзаголовок: «Батально-эротическая феерия… с бодрой войной и гордой блокадой, с чистой любовью и грязным сексом… а также зафиксированным явлением Пресвятой Богородицы и стратегическими ночными полетами АБСОЛЮТНО ГОЛОЙ ПИОНЕРКИ!». Подзаголовок у спектакля Серебренникова «Музыкально-батальная мистерия с бодрой войной и чистой любовью, с цирковыми аттракционами и настоящей Любоффь Орловой…» (далее то же самое про Богородицу и пионерку).

Почувствуйте, как говорится, разницу. Эротика и грязный секс заменился на музыку и цирковые аттракционы, а гордая блокада, во время которой кононовская Муха, пролетающая над Ленинградом, словно валькирия, видит в окно, как старушка отрезает ножом у лежащей на столе хорошенькой девочки огузок, будто в мясном магазине, и вовсе исчезла.

Ксения Драгунская, написавшая по заказу Серебренникова пьесу по «Голой пионерке», прежде всего пыталась вычистить барочный, многословный, пузыристый текст Кононова от излишеств и оставить от него голый событийный скелет. Мне, честно говоря, сама повесть не особенно нравится, она кажется спекулятивной – не гляди, что в перестроечные годы написана, но, на мой взгляд, самое занятное в ней – именно придуманный Кононовым избыточный и парадоксальный язык пионерки Мухи. Маша Мухина, тощий малокровный подросток со слабыми легкими и пылающим сердцем советской пионерки (а роман – это ее неостановимый монолог), говорит на дикой смеси детского жаргона («мерсите вас с кисточкой», «будьте уверочки»), лагерной фени (вроде «пиздюк малосольный» или «не тронь лохматушку, падло»), казенной советской лексики («распоясавшиеся товарищи», «политическая близорукая незрелость», «архибессовестно») и бесконечных лозунгов («есть такое слово – «надо», «Корчагину, думаешь, легче было?» и «верно товарищ Сталин писал…»). Когда в бессмысленном бормотании Мухи себе под нос соединяется «следует подчеркнуть», «честное пионерское» и «бляха-муха» – это действительно смешно.

Так вот, в спектакле ничего этого практически не осталось.

Вместо речевых кононовских красот Серебренников пытается построить на том же сюжете свои, театральные. Главной метафорой для него оказывается цирк. И фильм «Цирк» с Любовью Орловой, кадры из которого проецируются на стены, и сам цирк – полеты на трапеции, в которые превратились удивительные «стратегические ночные полеты», которые Муха совершала во сне. А сцены, где почти уже впавшую в беспамятство, но твердящую про себя, что «это служба, работа, долг перед родиной и родной партией», девчонку имеет подряд чуть ли не взвод офицеров, превращается в музыкально-акробатический этюд. Переходя по кругу от одного к другому, Муха ложится, поставив между раздвинутых ног барабан. Отбарабанил офицер свое – она встает и переходит к следующему. Только успевает крепко прикрыть рукой рот, чтобы, не дай бог, никто не поцеловал в губы, а то, как ей говорил в школе учитель немецкого, от этого и забеременеть можно.

В тексте главным фокусом были качели – от рассказов про ненасытных мужиков, которые никак не могут дождаться, пока Муха сама спустит трусы, и рвали их так, что каждый раз лопалась резинка, до полетов невидимой девы над страной и размышлений о Сталине, который живет в кремлевской звезде и оттуда на всех смотрит. В спектакле нет качелей от низкого к высокому, поскольку нет низкого. Муху, одновременно порочную и безгрешную, как Богородица, играет Чулпан Хаматова, чье трогательное и наивное целомудрие не дает возможности представить ясноглазую девочку с красным галстуком в другой позиции, чем в пионерском строю и под салютом. Вокруг мельтешат мужчины: юноши в белом, предстающие то односельчанами, то офицерами. Бородатый Лукич, хранящий, как нянька, Муху на фронте, учитель немецкого Вальтер Иванович, который, надев страшную белую маску и красную шинель, становится генералом-убийцей Зуковым.

Но все эти безликие люди не имеют значения, как часто бывает в спектаклях, где играет Хаматова.

Имеет значение только она и история про звонкоголосую школьницу, которая, маршируя, пела про «я другой такой страны не знаю», считала, что самое главное – коллектив, а когда впервые влюбилась в парнишку-офицера, его тут же убили. «Голой пионерки» нет ни в переносном смысле, ни в буквальном – полеты над страной Муха-Хаматова совершает в цирковом костюме с юбочкой и блестками, а не голая и грозная, как валькирия. И, если всплакнет кто, глядя на милую Машу Мухину, то лишь так, как прежде над судьбой «сына полка». Куда ж ребенка на войну?

Впрочем, этот бодрый и почти тюзовский по настроению спектакль при ближайшем рассмотрении оказывается мультимедийным проектом. Вторую часть его понимания обеспечивает толстый красивый буклет, где чего только нет: и песни из кинофильма «Цирк», и гейневская «Лорелея», отрывок из «Диалогов» Ильи Кабакова и Бориса Гройса о советском рае, и фрагменты лагерных писем, которые должны сложиться в понятие советского ада, словарь лагерной фени и объяснения, кто такие Любовь Орлова, Павка Корчагин и валькирии. Все это – те смыслы и ассоциации, которые хотел бы вложить Серебренников в свою «Голую пионерку». Но не вложил

           

Фото Александра Иванишина

Итоги, 8 марта 2005 года

Марина Зайонц

"Голая пионерка" Михаила Кононова на Другой сцене театра "Современник" вызовет бурные споры, но это не помешает ей стать одним из самых заметных явлений театрального сезона

Роман свой писатель Михаил Кононов предлагал в различные журналы и издательства более десяти лет кряду. Рассказывают, что его едва не опубликовали в "Советском писателе", но в последний момент взбунтовались "простые люди" - корректоры и наборщики. Опубликован он был в 2001 году, к счастью, публикация обошлась без скандала, но теперь уже режиссер Кирилл Серебренников, согласно закулисной молве, несколько лет ходил по театрам с идеей постановки "Голой пионерки". Решился театр "Современник" и - так уж вышло - выпустил спектакль за два месяца до юбилея Победы. Из этого внезапного соседства на самом деле не следует ровно ничего: ни автор, ни театр ничуть не кощунствуют и даже разоблачениями, которыми сейчас уже никого не удивишь, не занимаются. Другое дело, что они нарушили табу, вмешавшись в самый устойчивый миф новейшей истории. Великая Отечественная война показана здесь глазами 14-летней девочки, каждую ночь совершающей подвиг во имя грядущей победы. Мужской коллектив, да еще перед лицом смерти, известно чего требует, а Маша Мухина на их притязания отвечает, как положено пионерке: "Всегда готова!"

Псевдопатриотический шум по поводу постановки, если вдруг случится, несомненно, будет зряшным. Кирилл Серебренников умудрился поставить по-настоящему патриотический (если под патриотизмом понимать любовь к своему народу, а не к пустым словесным штампам) спектакль, целомудренный настолько, что диву даешься. От него по привычке ждали бойкого стеба, а он выдал чистую как слеза трагедию. С таким, правда, скоморошеским оттенком, отчего вся эта история сделалась еще более страшной. Поскольку замахнулись тут не на одну только "голую пионерку", а на весь народ разом. Маша Мухина - она ведь и есть русский (он же советский) народ, героический, униженный, богооставленный и фанатичный. Столь мощно и глубоко затеянных спектаклей у нас сейчас днем с огнем не сыщешь, все больше по верхам скачут, трюки демонстрируют, публику развлекают. Это когда-то легко произносилось о деятелях театра: "властители дум", а что это такое на самом деле - забылось за 20 последних лет. Оказывается, вот что: посмотрел спектакль, ушел домой, а он не отпускает. Время проходит, а ты все думаешь о том, что увидел. "Голая пионерка" как раз тот самый случай.

Как и роману, спектаклю предпослан длинный подзаголовок, объясняющий его стилистику и его тему: "Музыкально-батальная мистерия с бодрой войной и чистой любовью, с цирковыми аттракционами и настоящей Любоффь Орловой, а также зафиксированным явлением Пресвятой Богородицы и стратегическими ночными полетами абсолютно голой пионерки!" Это и в самом деле мистерия, советский рай и советский ад слились тут в одно неразрывное целое. Здесь генерал в красной шинели, с белой маской на лице, плача (приставляет к маске большую стеклянную слезу), расстреливает своих солдат. Здесь на мотив церковных мелодий поют "Широка страна моя родная", а полк солдат представлен поношенными, сослужившими службу сапогами, которые безжалостно швыряют направо и налево - в строй, в бой и на смерть. Здесь фронтовой, торопливый и мучительный для Мухи секс показан как отчаянный пионерский подвиг. Меж раскинутых ног - школьный барабан, а солдаты один за другим колотят по нему палочками: трах-тах-тах!

"Я из пушки в небо уйду, диги-диги-ду!" - кокетливо подмигивая залу, извивается на белой простыне Любовь Орлова, любимица властей и простого народа, а следом за ней Мухина Мария тоже в небо рвется, прямиком со своего боевого "максима". Каждую ночь она, как валькирия, летает через линию фронта к блокадному Ленинграду, выполняя тайное задание генерала Зукова. Он-то точно знает, что и как делать надо. А слово "надо" для советского человека - святое слово. Его все старшие товарищи ответственно произносят - пионервожатый, школьный учитель, комиссар, генерал, СМЕРШ, Машу расстрелявший, ну и Сталин, конечно. И Бог тоже отчеканил бы Мухе это слово, если бы он на самом деле был, но все пионеры твердо знают: его нет. Вместо него у нас - вера в светлое будущее. Чулпан Хаматова, играющая Машу, тоже в каком-то смысле подвиг совершает. С такой отдачей, так страстно, так безоглядно сейчас мало кто играет - не принято. Такое ощущение, что для нее нет никаких преград, она может выполнить любое задание режиссера, и воздушная трапеция, на которой летает ее Муха, актрисе столь же покорна, как сценические подмостки.

Интересно, что спектакль "Современника" едва только вышел, а уже вызвал бурную реакцию коллег-критиков, и наверняка не только их одних. От совершенства он и вправду пока далек, ритмически не устоялся, грешит излишествами и т. д. Только вот где это совершенство мы в последний раз в театре встречали? Вот то-то и оно. Но к Кириллу Серебренникову у нас относятся как-то особенно пристрастно. То, что другим прощается с легкостью необыкновенной, ему ставится в укор с эмоциональностью, достойной лучшего применения. Что-то такое в нем есть, кроме серьги в ухе, что задевает, раздражает и ослепляет чувствительных собратьев по перу. Потому что только ослеплением можно объяснить упрямое нежелание заметить очевидный скачок в его режиссуре, в трех подряд спектаклях этого сезона (кроме "Пионерки" - "Изображая жертву" и "Лес" в МХТ им. Чехова) особенно явный. Увлекался он формальными штучками сверх меры, но вот же, налицо прогресс - и содержание (крупное, заметим, содержание), как оказалось, его волнует не меньше. Не желают видеть - конъюнктура, говорят. Утешает только одно: задевает, значит, не оставило равнодушным. Поскольку многие спектакли, снисходительно нами поощряемые, растворяются в памяти практически на следующий день после написания рецензии.

Русский курьер, 10 марта 2005 года

Елена Ямпольская

"Голая пионерка". Театр "Современник", Другая сцена. Постановка Кирилла Серебренникова по роману Михаила Кононова. Художник – Николай Симонов.

Никакой голой пионерки в "Голой пионерке" нет. Чулпан Хаматова, играющая Муху, все два с половиной часа одета: либо в гимнастерку и кирзачи, либо в цирковое трико с блестками. Это когда Муха превращается в Чайку и отрывается от земли...

Не понятно? Тогда давайте с самого начала.

Жила-была девочка, ленинградка Маша Мухина. Страдала малокровием и туберкулезом. По этой причине в 41-м году гостила у бабушки в деревне. Провожал ее вечерами после танцев мировой парень Алексей. В июле Алексея мобилизовали, через месяц пришла похоронка. А дней за десять до того из письма узнала Муха, что эшелон, где ехали ее родители, попал под бомбежку. И вот, пылая праведным гневом, а также по совокупности случайных обстоятельств, оказалась девочка в расположении действующей Красной армии. Действующей – значит, на тот момент безнадежно отступающей. Сделали четырнадцатилетнюю Машу, которая даже в комсомол не успела вступить, вторым номером пулеметного расчета. А заодно, как бы помягче выразиться, женой полка. Точнее, целой дивизии. И сын-то полка, подозреваю, был не просто сыном, а уж девочка...

Михаил Кононов, питерский прозаик, ныне, как полагается, живущий в Германии, написал "Голую пионерку" довольно давно. Печатать ее не хотели. Наконец, в 2001-м "Пионерку" мизерным тиражом – 3000 экземпляров, выпустило издательство "Лимбус Пресс". Реальную цифру тиража выяснить вряд ли удастся: как человек, тоже имевший счастье публиковаться в "Лимбусе", я знаю, сколь упорно скрывают всю информацию его отчетные органы. Легче партизана на допросе расколоть. Но это так, к слову.

"Голая пионерка" была шоком десять лет назад и не утратила своей остроты сегодня. Доказательство тому – спектакль, который гораздо мягче книги (все-таки написать и показать воочию – это разные вещи), но и он вряд ли избегнет ханжеских претензий. Мол, в год 60-летия Победы не патриотично рыться в грязном военном белье. Однако театр на Чистых прудах называется не "Патриот". Он пока еще называется "Современник".

Белье у Маши Мухиной, кстати, чистое. Трофейное. Каждый, кто пользуется для облегчения насущной мужской потребности юным телом (а это весь практически офицерский состав, от комдива до лейтенанта последнего), – так вот каждый обязан пополнять запасы трофеев в Мухином "сидоре". У девушки другая проблема: резинки ей рвут регулярно нетерпеливыми лапами. Мы-то с вами уже забыли, что такое бельевая резинка. Для нас это такой же анахронизм, как пионерские галстуки.

Серебренников натянул резинку через весь помост. Мужская несознательная масса норовит ее сдернуть, и кончик со страшной скоростью ушмыгивает в дверь. Зрители сидят по обе стороны помоста двумя тет-а-тетными амфитеатрами, и смешно наблюдать, как от подобных вольностей округляются глаза у дам средне-старшего возраста. Это они еще книжку не читали.

Вольностей на самом деле никаких особых нет, как нет и голой пионерки. Соития происходят быстро (по-военному), без скидывания прахорей и изображаются преимущественно барабанным боем. Барабан плюс десяток алых галстуков, видимо, приобретены в подпольном магазине "Юный зюгановец". Смысл раскатистой дроби в том, что Муха, будучи еще фактически ребенком, никакого удовольствия от своей сексуальной пахоты не испытывает, – "только звон в башке чугунный". Было время, когда порванная изнутри в клочки пионерка Мухина хотела руки на себя наложить. Но сипатый златоуст, батяня-комбат ей быстро мозги вправил. Этой маленькой коммунистической зомби немного надо: в "Широка страна моя родная" она верует, как в "Отче наш". Сознательность из ушей прет. И не только из ушей, как выясняется.

Свою постельную вахту тщеславная Муха сравнивает с несколько иным (хотя опять-таки постельным) мужеством Павки Корчагина. Долг перед родиной не выбирают, его исполняют. Есть такая служба – ноги раздвигать. Это вам не Дама с камелиями. Мухе бы ее проблемы...

Аутотренинг, подкрепленный цитатами из товарища Сталина, не дает Мухе впасть в грех самооплакивания. Благо на фронте есть кого пожалеть. Тело, которое вчера придавливало ее к топчану, обдавало жаром, содрогалось среди закаленных, как сталь, девичьих внутренностей, – назавтра доставляется с передовой несколькими мешками. Отдельно голова, отдельно туловище, отдельно руки, рвавшие резинку... Великая жалость у Мухи к транзитным – по пути из жизни в смерть – любовникам. Отношения между ними по сути братско-сестринские. Или дочерне-отеческие. Кровосмесительные, в общем.

Некоторая сбивчивость в рассказе про "Голую пионерку", может быть, не оправдана, но вполне объяснима. Одолев книгу и посмотрев спектакль, не знаешь в итоге, чем контужена сильнее. Я бы настоятельно рекомендовала совместить оба впечатления. Если только не боитесь перетрудить сердце.

Кононов пользуется преимуществами литературного жанра: "Пионерка" написана как один сплошной, временами сбивчивый, но все равно непрерывный 250-страничный монолог. Сюжет здесь, если допустимо называть сюжетом поток сознания, двигается назад. Инсценировка Ксении Драгунской соответствует запросам театра: зигзаги сглажены, спираль выпрямлена, монолог разбит на диалоги, действие пущено повествовательно – от завязки к финалу. К смершевской пуле.

Роман Кононова полон мистики, но при этом абсолютно прост. Спектакль Серебренникова весь составлен из символов – четких, красивых, талантливых. Качество высокое, количество чрезмерное.

Началась война – сверху рухнула груда кирзачей, едва не придавив маленькую Муху. Пацанва обувает сапоги и на ноги, и на руки, – топают с грохотом, утратив навык прямохождения, словно какой-то кошмарный ансамбль военной песни и пляски... Стрекочет пленка; на белой простыне в белом свитере, сверкая белыми зубами, марширует американка Мэри со своим черным ребенком. "Теперь понимаешь? – Теперь понимаешь!" Муха, она ведь из поколения Ж, жертвенного поколения, свято верившего, что: а) в СССР вольно дышит человек; б) у Любови Орловой длинные ноги.

"Я из пушки в небо уйду, диги-диги-ду"... Каждую ночь уходит в небо главная фанатка низкорослой, как весенний сморчок, артистки Орловой Маша Мухина. Растет она все еще, вот и летает по ночам. Этим редким на фронте свойством пользуется легендарный генерал Зуков. Он доверяет Мухе суперважные сверхсекретные задания и даже позывной ей придумал орнитологический: Чайка. Я Чайка, нет, не то, я Муха... Ночью, во сне, освобождается Маша Мухина от главного своего бремени – телесности. Порхает счастливая и бесплотная, пока не выдернут ее из забытья чьи-то мохнатые пальцы. Ну, бляха-муха!.. Опять стратегический рейд сорвали!..

Летала, летала наша Маша, и залетела. Не от совокуплений поспешных земляночных, а от скромного поцелуя в губы. Пионерка Мухина только по форме блудница, а по натуре сама невинность. Два лозунга ведут ее в коммунистический рай. Первый: живи сама и давай другим. Второй: умри, но НЕ давай поцелуя без любви. Когда-то еще в деревенской школе учитель немецкого Вальтер Иванович объяснил ученице Мухиной, что дети бывают от поцелуев в губы. Лейтенант Ростислав Овецкий полюбил Машу, как невесту. Сам не дотрагивался и слово взял, честное пионерское, что больше ни с кем, никогда... Только с ним одним, после свадьбы. Маша его поцеловала и забеременела. Вскорости голову Ростислава в узелке товарищи принесли. А потом тот же узелок, к Мухиному животу привязанный, просыпался вниз сырой землей. Выкидыш. Для которого, как для Победы, Муха сделала все, что могла...

Спектакли Серебренникова, будто советским Знаком качества, помечены клеймом большого таланта. Если заметна некоторая торопливость, некоторая на авось, на живую нитку схваченность, кое-какие пробелы и приблизительные решения, так ведь еще Маша Мухина говорила: "Вот и успевай как хочешь – с одной-то жопой на три ярмарки". Пардон муа, конечно, но из романа фразу не выкинешь. Тем более фразу, идеально характеризующую ритм жизни современных востребованных постановщиков.

"Голая пионерка" располагала не слишком перетрудиться, потому что сюда призвали Чулпан Хаматову. А присутствие Хаматовой – это уже на три четверти готовый спектакль, фильм, сериал. Как всегда, она чудесна, как всегда, поражаешься, откуда у такого воробушка такое бронебойное обаяние. Однако уже ощутим момент эксплуатации и самоэксплуатации. В "Голой пионерке" Хаматова выдает всю свою ничем не сдерживаемую эмоциональность, пронзительные надсадные крики, существование на грани истерики, весь свой контрастный диапазон – от хулиганистой пацанки до воплощенной женственности. Причем выдает не только на земле, но и в воздухе, головокружительно кувыркаясь на лонжах. Советский цирк, ля-ля-ля, ля, ля-ля-ля-ля... Вокруг Хаматовой почти сплошь массовка. С отдельными выходами на вторые роли. Колоритный образ несостоявшейся Мухиной свекрови – у Тамары Дегтяревой. В девичьих снах ведет свекровь лютую битву с генералом Зуковым, отвовевывает у него душу будущей невестки, пытается достать красного дракона метким плевком...

Дракон, он же генерал в кровавой, будто из огромного галстука сшитой шинели, он же Вальтер Иванович, он же припадочный смершевец, он же скромный ветеран в беретике, выступающий с рассказом про героическую Муху, – Владислав Ветров. На память о детской влюбленности в репрессированного учителя достался Мухе крохотный дамский "вальтер". А генералу она стала поклоняться с того исторического момента, когда приехал Зуков на передовую, выстроил своих орлов отступающих и каждого третьего собственноручно расстрелял. Стрелял и плакал, стрелял и плакал. К гипсовой, будто посмертной маске, к пустой глазнице подвешивает Ветров хрустальную слезу.

Это Жуков.

Иногда мне кажется, что россиянам лучше не знать свою историю. Запретить бы этот предмет в школах, отменить в институтах. Наша история давит на нас тысячью атмосферных столбов, отравляет всякую радость, как труп – колодезную воду, отбивает волю у тех, кто мог бы хоть что-нибудь изменить. Жуков, убивающий собственных солдат, мальчишек, – "что он ответит, встретившись в адской области с ними? "Я воевал". Ответит, что победа с человеческим лицом нам нипочем бы не досталась. Что наша Победа – это чудо, добытое НЕчеловеческими силами и НЕчеловеческим страхом.

Бродский поместил и маршала и безвестных солдат, им загубленных, в адскую область. В спектакле Серебренникова им встретиться не суждено: здесь ребята в исподнем и красных галстуках обживают райские кущи. Болтают ножками, забавляются, строят свои ангельские гимнастические пирамиды. И нимбы встают над стрижеными затылками. А, может быть, это Валгалла, куда унесла мальчишеские души заботливая валькирия Муха.

Серебренникову нужен был не просто спектакль – житие святой Марии. С ее неколебимой верой в газетные тексты и сообщения Информбюро. С усатым богом, который обитает в рубиновой звезде и испытывает свой народ, как Иова многострадального. Советская и церковная символика смешаны здесь в какой-то дикий коктейль. Контуженный сержант Лукич является Мухе в образе архангела Гавриила, на белом велосипеде с советским гербом над колесом. Пророчит, что родит она искупителя. Мы-то думали – Магдалина, оказалось, Богородица... Кощунство и святость могли бы балансировать в "Голой пионерке", как на острие иглы, но излишек песнопений очень утомляет, а медленный уход расстрелянной Мухи в царство вечного света вообще коробит банальностью...

Тем не менее, это не важно. "Голая пионерка" полна боли. "Голая пионерка" полна слов, которые проникают не только в ухо, но и в душу. У нас не принято ТАК поминать погибших. Или венок к могиле Неизвестного солдата, или служба заупокойная, или черный юмор Войновича. А чтобы сразу и то, и другое, и третье, да еще в истинно русском, фольклорно-былинном духе...

Не спешите возмущаться. Попробуйте понять. Лучше, чем патриотизм, может быть только правда. В сущности правда и является высшей формой патриотизма. У войны не женское лицо, но женские гениталии. Этот день мы приближали, как могли. Как могли, так и приближали. После спектакля Серебренникова хочется плакать горько и безутешно. Хочется встать, заорать, погрозить неизвестно кому кулаком: отольются тебе, ужо, Мухины слезы!..

Но ори, не ори, война-то давно закончилась. 60 лет уже, как... победили.

Культура, 17 марта 2005 года

Ирина Алпатова

"Голая пионерка" Михаила Кононова в Современнике

Ближе к финалу в действе режиссера Кирилла Серебренникова прозвучала, по-моему, ключевая фраза: "Иконы нет, а молиться надо". Соответственно можно написать и новый лик потенциальной Богородицы. С кого? Да хотя бы с малолетней "дочери полка" Маши Мухиной, к которой солдаты, офицеры и генералы испытывают далеко не отеческие чувства. Она же, замороченная гипнотическими советскими лозунгами, песнями и пионерскими речевками, "всегда готова" своеобразным образом поднять боевой дух солдат, пусть и немало при этом мучаясь.

Собственно, спектакль Серебренникова, поставленный на Другой сцене Современника, складывается как бы из трех основных компонентов. Это, во-первых, роман Михаила Кононова "Голая пионерка", давший импульс режиссерской фантазии и трансформировавшийся притом в одноименную пьесу Ксении Драгунской в соавторстве с самим Серебренниковым. Во-вторых, вышеупомянутая режиссерская фантазия, воплотившаяся в череду мистическо-цирковых, культово-обрядовых и прочих эпизодов. И последнее, а по сути главное - Чулпан Хаматова в роли Маши Мухиной.

Прихотливо-многословный и тематически, а также лексически рискованный роман Кононова, как известно, более десяти лет пробивался к читателю. В свою очередь, Кирилл Серебренников тоже не один год обивал пороги театров с идеей постановки, пока на нее не отважился Современник. Премьера случилась аккурат за два месяца до юбилея Победы, что формально позволяет включить ее в круг "датских" спектаклей". И одновременно может дать повод для псевдопатриотических тревог по случаю "осквернения идеалов" и т.п. Но тут сразу хочется сказать: ревнителей нравственной чистоты просят не беспокоиться. Если в авторском подзаголовке к роману можно прочитать: "Батально-эротическая феерия... с чистой любовью и грязным сексом...", то у Серебренникова остается только "чистая любовь". Его спектакль столь целомудрен, чист и трагически-сентиментален, а "голая" пионерка полностью одета по нормам военного времени, что можно только удивляться, сколько сил потрачено на виртуозное подавление всяческой "порнографии".

Нервная монологическая вязь романа переложена Драгунской и Серебренниковым на действенно-зрелищные эпизоды, в которых намешано все - соцарт, цирк, кино, мистерия, вертеп, балаган, психология, клоунада. Разножанровые и разно-тональные эпизоды наскакивают друг на друга, грубо сшиваются на живую нитку и не претендуют на какую-либо стилевую цельность. Хотя направляющий целевой вектор спектакля Серебренникова угадывается без труда - режиссер сочиняет грубовато-наивное и безмерно жалостное "житие святой" великомученицы Марии (игра с сакральным именем здесь тоже присутствует).

Еще одна игра, которую уже не в первый раз затевает Серебренников, - с советской социалистической мифологией. Это было и в "Лесе", и в спектакле "Изображая жертву", есть и в "Голой пионерке". Но опять же не стоит беспокоиться - режиссер ничего не развенчивает и не разоблачает, не анализирует и не делает выводов. Просто визуально демонстрирует ностальгические приметы приснопамятного быта и бытия, которые, в частности, в "Голой пионерке" - не более чем узнаваемая "декорация". Под барабанную дробь маршируют пионеры в красных галстуках. На простыне-экране идут кадры из легендарного "Цирка" Григория Александрова с улыбающейся и поющей Любовью Орловой. Впрочем, задействованы и сказочно-давние мифы германские - советские девушки запросто обращаются в валькирий и летят над блокадным Ленинградом, над всей "страной моей родной". Которая, как известно, широка.

Но сшибка советского "гламура" с иной, неприглядной реальностью явно действует на нервы. В хорошем смысле слова - так, как и должно быть в театре, претендующем не только на формальные изыски, но и на эмоциональный прорыв. Серебренников отнюдь не выписывает скрупулезно военно-полевой быт, ограничиваясь вполне читаемыми порой цитатными символами. Вот откуда-то сверху на узкий дощатый помост (сценография Николая Симонова) с грохотом вывалились кирзовые сапоги, тут же построенные в ряды. А довоенный экран солдатики разорвали на портянки, неумело обернув ими ноги, И без лишних слов понятно, что стрелки времени переведены с мира на войну.

В изображении этой войны Серебренников сфокусировал две точки зрения, два взгляда - свой, конструктивно-режиссерский, и 15-летней девчонки, прошедшей все круги ада, того не осознавая. И вот тут-то случилось настоящее и очень редкое театральное чудо, потому что, не будь в этом спектакле Чулпан Хаматовой, говорить, возможно, было бы и не о чем. Хаматова оказалась не менее послушной "пионеркой", нежели ее героиня, мужественно и беспрекословно исполнив все режиссерские повеления, включая и рискованные акробатические трюки. И вдохнула душу в это аляповатое, хаотичное и во многом формальное представление.

Бледная, худенькая, босоногая девчонка с косичками и красным галстуком - реальное дитя эпохи и ее символ. Вот взмахнула крыльями огромная "очеловеченная" летучая мышь: Маша - Хаматова, испуганно закрывшись барабаном, как охранительную молитву вдруг выпалит: "Взвейтесь кострами, синие ночи..." Неловкое, полудетское кокетство с любимым учителем (Владислав Ветров)... Смешное копирование "звездной" Любови Орловой... Блестящие глазенки, звонкий голосок, бьющий через край оптимизм и абсолютная вера в светлое будущее...

Потом, когда сцену завалит сапогами, Муха - Хаматова начнет медленно стариться, потихоньку умирать - задолго до настоящего расстрела. Актриса практически не покидает сцену, ни о каком гриме не может быть и речи, но нужно видеть, как блекнут ее глаза, как под ними залегают тени, как тяжелеет походка, сутулится спина. Нужно слышать хриплый, сорванный голос, до смерти усталые интонации. До сих пор казалось, что выражение "прожить на сцене целую жизнь" - не более чем красивая фраза. Хаматова делает ее реальностью. И парадоксально, но ее малолетняя шлюха Мухина остается по-детски чистой и наивной. Безостановочно усаживаясь на тут же полеживающих солдатиков, Муха - Хаматова, стыдливо прикрывает рукой рот, ведь от поцелуя в губы "можно забеременеть" - так сказал когда-то боготворимый учитель.

Иная, внебытовая жизнь Мухи - это полет. Полет неведомой валькирии (еще один привет учителю, заморочившему голову мифами и музыкой) над сценой. В черном с блестками трико, короткой юбочке Муха парит в воздухе как заправская циркачка, совершает рискованные акробатические кульбиты, невесомо ходит по "канату", в качестве которого представлена злосчастная резинка от трусов, то и дело по-детски оплакиваемая Марией, потому что нещадно рвется под руками нетерпеливых солдат.

О Хаматовой - Мухе можно говорить долго, бесконечно. Ради нее нужно в кои-то веки, отбросив все дела, непременно бежать в театр. Ролей подобного накала в столичном театре - единицы. Сам же спектакль Серебренникова - вполне привычный тип зрелища для этого режиссера, всегда имеющего заманчивую дебютную идею, но редко доводящего ее до цельного и гармоничного воплощения. Серебренников - постоянный и благодарный зритель, его непременно встретишь на всех московских премьерах, даже не слишком громких. Постигая "чужие университеты", он все же пока остается любопытным, неспокойным, думающим и чувствующим студентом. Создание своего, самостоятельного театра, лишенного цитат и заимствований, грамотного и профессионального, конечно, еще впереди.

 


Источник: http://www.smotr.ru/2004/2004_sovr_pionerka.htm


Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Голая пионерка. Современник. Пресса о спектакле Все что связано с финансовой деятельностью

Подушка своими руками из галстуков своими руками Идеи по переделке старых вещей
Подушка своими руками из галстуков своими руками Мир книги. Каталог 1 (2015) by - issuu
Подушка своими руками из галстуков своими руками Книжный Червь. Творцы судьбы
Подушка своими руками из галстуков своими руками Тартт Донна. Тайная
Подушка своими руками из галстуков своими руками Bonprix (Бонприкс) Каталоги одежды Смотреть онлайн
Подушка своими руками из галстуков своими руками ГЛАВА 2. ОРТОПЕДИЧЕСКОЕ ЛЕЧЕНИЕ БОЛЬНЫЕФЕКТАМИ ЗУБНЫХ
Подушка своими руками из галстуков своими руками Испанские мужчины - Мифы и реальность
Подушка своими руками из галстуков своими руками История, Фортунатов В.В., 2012 - m
К чему снится Прятаться во сне по 90 сонникам! Если видишь Как подключить камеру заднего вида к Курьер недели 72 за 2 июля by. - issuu Лечение акне фото, препараты и схемы лечения Музыкальная открытка С Днем рождения Доченька

Похожие новости